Русские народные сказки для 1 класса

Русские народные сказки для 1 класса

Русские народные сказки для учащихся начальной школы

Русская народная сказка «Сестрица Алёнушка и братец Иванушка»

Жили-были старик со старухой. И были у них детки — Алёнушка да Иванушка. Хорошо жили — не тужили. Да вот пришла беда — умерли старик со старухою. Остались Алёнушка с братцем Иванушкой одни — сиротками.

Вот раз собралась Алёнушка на работу, взяла братца с собой. Идут они по дальнему пути, по широкому полю. Жарко стало им. Захотелось Иванушке пить:

— Сестрица Алёнушка, я пить хочу!

— Подожди, братец, дойдём до колодца.

Шли, шли — солнце высоко, колодезь далеко, жар донимает, пот выступает!

Стоит коровье копытце полно водицы.

— Сестрица Алёнушка, хлебну я из копытца?

— Не пей, братец, телёночком станешь.

Братец послушался, пошёл дальше.

Солнце высоко, колодезь далеко, жар донимает, пот выступает!

Стоит лошадиное копытце полно водицы.

— Сестрица Алёнушка, напьюсь я из копытца?

— Не пей, братец, жеребёночком станешь.

Вздохнул Иванушка, опять пошёл. Солнце высоко, колодезь далеко, жар донимает, пот выступает!

Стоит козье копытце полно водицы. Братец увидел его и, не спросясь с Алёнушкой, выпил до дна. Алёнушка зовёт Иванушку, а вместо Иванушки за ней бежит беленький козлёночек.

Догадалась она, залилась слезами, села под стожок — плачет, а козлёночек возле неё по травочке скачет.

Ехал мимо барин, остановился и спрашивает:

— О чём ты, красная девушка, плачешь?

Рассказала она ему свою беду.

— Поди, — говорит, — за меня; я тебя наряжу и в платье и в серебро и козлёночка не покину: где будешь ты, там будет и он.

Алёнушка согласилась. Обвенчались они и жили так, что добрые люди, глядя на них, радовались, а дурные завидовали.

Один раз мужа не было дома, Алёнушка осталась одна. Откуда ни возьмись, пришла старая ведьма. Стала она под окошко и стала так ласково звать девушку:

— Алёнушка, пойдём на речку купаться!

Девушка и пошла. Вдруг набросилась ведьма на Алёнушку, навязала ей на шею камень и бросила в воду — пропадай там на веки.

Лежит девушка на самом дне реки, камень тяжёл — не даёт ей наверх подняться.

А сама ведьма нарядилась в Алёнушкино платье и заселилась в барских палатах, никто её не распознал, сам муж обманулся.

Одному козлёночку всё было ведомо.

Опечалился козлёночек, повесил голову, не ест, не пьёт. Утро и вечер ходит около воды по бережку да кричит:

— Бе, бе, Алёнушка, сестрица моя!

Узнала о том ведьма, и нелюбо ей стало. Велела разложить костры высокие, разогреть котлы чугунные, наточить ножи булатные. И говорит барину:

— Козлёночка надо зарезать!

Послала слугу его поймать. Муж дивится: как жена-то любила козлёночка, а то велит резать!

А козлёночек спроведал, что ему недолго жить, и просит барина:

— Перед смертью отпусти меня на речку, водицы испить.

Отпустил его барин на речку. Лёг козлёночек на бережку и причитывает:

— Алёнушка, сестрица моя!

Меня хотят зарезати;

Костры кладут высокие,

Котлы греют чугунные,

Ножи точат булатные!

Алёнушка ему в ответ:

— Ах, братец мой Иванушка!

Тяжёл камень шею перетёр,

Шелкова трава на руках свилась,

Желты пески на груди легли!

Человек слушает, что за чудо? Пошёл, сказал барину, стали оба караулить. Козлёночек пришёл и опять стал вызывать Алёнушку и плакаться над водою:

— Алёнушка, сестрица моя!

Меня хотят зарезати;

Костры кладут высокие,

Котлы греют чугунные,

Ножи точат булатные!

Алёнушка ему в ответ:

— Ах, братец мой Иванушка!

Тяжел камень шею перетёр,

Шелкова трава на руках свилась,

Желты пески на груди легли!

— Людей, людей! — закричал барин. — Собирайтесь, запустите невода, закиньте сети шелковые!

Собрались люди, закинули сети шелковые — Алёнушка и поймалась. Вытащили её на бережок, отрезали камень, белым полотном обернули, и стала она ещё лучше, чем была, и обняла своего мужа.

А козлёночек стал опять братцем Иванушкой, и зажили все по-старому, по-хорошему. Только ведьме досталось. Ну да ей туда и дорога, об такой не жалеют!

Русская народная сказка «Лиса и дрозд»

Дрозд на дереве гнездо свил и вывел детёнышей.

Узнала про это лисица. Прибежала и — тук- тук хвостом по дереву. Выглянул дрозд из гнезда, а лиса ему:

— Дерево хвостом подсеку, тебя и детей твоих съем!

Дрозд испугался и стал лису просить, молить:

— Лисонька, пощади, дерева не руби, детушек моих не губи! Я тебя пирогами да сладким мёдом накормлю!

— Ну, накормишь пирогами да мёдом — не буду дерева рубить!

Отправились они на большую дорогу.

Видят — идут старуха с внучкой, несут корзину пирогов и кувшин мёду.

Лисица спряталась, а дрозд сел на дорогу и побежал, как будто лететь не может: взлетит от земли да сядет, взлетит да сядет.

И решили старуха с внучкой его поймать, поставили корзину и кувшин на землю да и побежали за дроздом. Дрозду того и надо: лисица вволю пирогов наелась.

Снова лиса прибежала к дрозду:

— Дерево подсеку, тебя, дрозда, и детей твоих съем!

— Лисонька, пощади, деток моих не губи! Я тебя пивом напою!

— Ну, пойдём скорей! Я наелась, теперь мне пить хочется.

Видят они — везёт мужик бочку пива. Дрозд к нему: то на лошадь сядет, то на бочку. Разозлил мужика. Захотел мужик убить его.

Сел дрозд на гвоздь, а мужик как ударит топором — и вышиб из бочки гвоздь. А сам дрозда догонять побежал. Полилось пиво на дорогу из бочки. Вот и выпила лиса пива, песни запела. А дрозд улетел в своё гнездо.

Лисица опять тут как тут, стучит хвостом по дереву.

— Дрозд, ты меня накормил, напоил, а теперь рассмеши!

Пошли они в деревню. Видят — старуха корову доит, а рядом старик лапти плетёт.

Дрозд сел старухе на плечо. Старик захотел дрозда поймать, вот и говорит старухе:

— А ну-ка, не шевелись!

И как ударит бабку по плечу. Дрозда не поймал, только от бабки досталось. Долго лисица смеялась.

Улетел дрозд в своё гнездо. Не успел детей накормить, лиса опять хвостом по дереву: тук-тук!

— Ты меня накормил, напоил, рассмешил, а теперь напугай меня!

Рассердился дрозд и говорит:

— Закрой глаза, беги за мной.

И привёл он лису прямо к охотникам с собаками.

— Ну, теперь, лиса, пугайся!

Лиса открыла глаза, увидела собак — и наутёк.

А собаки — за ней. Едва лиса добралась до своей норы.

Залезла в нору, отдышалась маленько. И начала спрашивать:

— Ушки, что вы делали?

— Мы слушали, чтобы собаки лисоньку не скушали.

— Глазки, что вы делали?

— Смотрели, чтобы собаки лисоньку не съели.

— Ножки, что вы делали?

— Бежали, чтобы собаки лисоньку не поймали!

— А ты, хвостище, что делал, чем лисе помогал?

— Я, хвостище, по пням, по кустам, по колодам цеплял да тебе бежать мешал!

Рассердилась лисица на хвост и высунула его из норы:

— Собаки, ешьте мой хвост!

Собаки ухватили лису за хвост и вытащили её из норы.

Русская народная сказка «Заюшкина избушка»

Жили-были в одном лесу по соседству лиса и заяц. Наступила зима, и построили они себе домики. Заяц — лубяную избу, а лиса — ледяную.

Жили — не тужили, да стало солнышко припекать. Весной у лисицы избушка-то и растаяла.

Решила лиса выгнать зайца из его дома. Прибежала к окошку и просится:

— Зайчик, сосед мой, пусти меня погреться, избушка моя растаяла, только лужа осталась.

Заяц и пустил.

А лиса как зашла в дом, так и выгнала зайца.

Идёт зайчик по лесу, плачет, горючими слезами заливается. Навстречу ему собаки бегут.

— О чём, заяц, плачешь?

— Как мне не плакать? Была у меня избушка лубяная, а у лисы ледяная. Пришла весна — у лисы изба и растаяла. Попросилась лиса ко мне погреться, да обманула — выгнала меня.

Собаки ответили:

— Не плачь, зайчик, мы тебе поможем, выгоним лису из твоего дома.

Пришли они к избушке:

— Гав-гав-гав! Поди, лиса, вон!

А лиса отвечает:

— Как выскочу, как выпрыгну — пойдут клочки по заулочкам!

Собаки испугались и убежали.

Сидит заяц под кустиком и плачет. Вдруг медведь на тропинке.

— Ты чего, зайчик, плачешь? Обидел кто?

— Как мне не плакать? Была у меня избушка лубяная, а у лисы ледяная. Пришла весна — у лисы изба и растаяла. Попросилась лиса ко мне погреться, да обманула — выгнала меня.

— Не плачь, зайчик, я тебе помогу, — говорит медведь, — выгоню лису.

— Нет, медведь, не выгонишь. Собаки гнали — не выгнали, и ты не сможешь!

— Нет, выгоню!

Пришли они к избушке, а медведь как заревёт:

— Поди, лиса, вон!

А лиса ему:

— Как выскочу, как выпрыгну — пойдут клочки по заулочкам!

Медведь испугался и ушёл.

Сидит снова зайчик один под кустиком и плачет, слезами заливается.

Идёт мимо петушок — золотой гребешок, косу на плече несёт.

— Почему ты плачешь, зайчик? — спрашивает петушок.

— Как мне не плакать, — отвечает заяц. — Была у меня избушка лубяная, а у лисы ледяная. Пришла весна — у лисы изба и растаяла. Попросилась лиса ко мне погреться, да обманула — выгнала меня.

— Не плачь, я выгоню лису.

— Нет, петушок, куда тебе! Собаки гнали — не выгнали, медведь гнал — не выгнал.

— Пойдём со мной!

Подошли они к избушке, а петушок как запоёт:

— Несу косу на плечи, хочу лису посечи. Ступай, лиса, вон!

Лиса испугалась и говорит:

— Одеваюсь.

— Несу косу на плечи, хочу лису посечи. Ступай, лиса, вон!

— Шубу надеваю, — отвечает лиса.

— Кукареку! Несу косу на плечи, хочу лису посечи. Ступай, лиса, вон!

Лиса не на шутку испугалась и выскочила из избушки.

С тех пор стал заяц жить в своей избушке, и никто его больше не обижал.

Русская народная сказка «По щучьему веленью»

Жил да был старик, и было у него три сына — два умных, а третий, Емеля, — дурак.

Два старших брата работают, а Емеля весь день на печке лежит да баклуши бьёт. Уехали раз братья на базар, а невестки давай Емелю просить:

— Емеля, сходи за водой.

А он им с печки:

— Неохота.

— Сходи, Емеля, а не то братья воротятся, осерчают.

— Ну, да ладно, так и быть, схожу за водой.

Слез Емеля с печки, обулся, оделся, взял вёдра да топор и пошёл на речку.

Проделал Емеля топором во льду прорубь, наполнил вёдра студёной водицей, а сам в воду смотрит.

Глядь — а в проруби щука!

Изловчился Емеля да и ухватил зубастую рыбину.

— Вот ушица будет славная!

А щука вдруг возьми да и скажи ему человеческим голосом:

— Не губи меня, Емелюшка, отпусти, я тебе ещё пригожусь.

А Емеля смеётся:

— На что же ты мне пригодишься? Нет, лучше я тебя домой отнесу, велю невесткам уху сварить.

А щука ему снова:

— Отпусти меня, Емелюшка, я тебе исполню всё, что ни пожелаешь.

— Ну ладно, щука, только ты докажи сначала, что не обманываешь. Сделай так, чтобы вёдра сами домой пошли, и вода бы не расплескалась...

Щука отвечает:

— Хорошо, только перед тем, как загадать желание, скажи волшебные слова: «По щучьему веленью, по моему хотенью».

Емеля и говорит:

— По щучьему веленью, по моему хотенью — ступайте, вёдра, домой...

Только сказал — вёдра сами и отправились в гору. Опустил Емеля щуку в прорубь и пошёл за вёдрами.

Идут вёдра по деревне, народ дивится, а Емеля идёт сзади, посмеивается. Зашли вёдра в избу и сами стали на лавку. А Емеля снова полез на печь.

Прошло немного времени, и невестки снова подступили к нему:

— Емеля, наколи дров.

— Неохота.

— Наколи, Емеля, а не то братья воротятся, осерчают.

— Ну, да ладно, так и быть, наколю дров. По щучьему веленью, по моему хотенью — поди, топор, наколи дров, а вы, дрова, — сами в избу ступайте и в печь кладитесь...

Только сказал — топор скок из-под лавки — и на двор и давай дрова колоть, а дрова сами в избу идут и в печь лезут.

Прошло ещё немного времени, и опять невестки Емелю просят:

— Емеля, дрова закончились. Съезди в лес, наруби.

А он им с печки:

— Неохота.

— Съезди, Емеля, а не то братья воротятся, осерчают.

— Ну, да ладно, так и быть, съезжу в лес за дровами.

Слез Емеля с печи, обулся, оделся. Взял верёвку и топор, вышел на двор и сел в сани:

— Бабы, отворяйте ворота!

А невестки ему говорят:

— Что ж ты, дурень, сел в сани, а лошадь не запряг?

— А не надо мне лошади.

Невестки отворили ворота, а Емеля шепчет саням:

— По щучьему веленью, по моему хотенью — поезжайте, сани, в лес...

Только сказал, как сани поехали, да так быстро, что и на лошади не угнаться.

Ехать пришлось через деревню, и Емелины сани много народу по пути помяли, многим бока поотбивали, многим шишки понаставили. Осерчал народ на Емелю, кричит на него, бранится.

А Емеля и в ус не дует, знай себе сани погоняет.

Приехал в лес и говорит:

— По щучьему веленью, по моему хотенью — топор, наруби дровишек посуше, а вы, дровишки, сами валитесь в сани, сами вяжитесь...

Начал топор рубить сухие дерева, а дровишки сами в сани валятся и верёвкой вяжутся. Скоро набрался целый воз дров. А потом Емеля велел топору вырубить себе тяжёлую дубину, сел на воз и говорит:

— По щучьему веленью, по моему хотенью — поезжайте, сани, домой...

И помчались сани домой, да резвее прежнего. Проезжает Емеля по деревне, где давеча народу много помял, а там его уже дожидаются. Ухватили Емелю и тащат с возу, бранят и колотят.

Видит Емеля, что плохо дело, и шепчет себе под нос:

— По щучьему веленью, по моему хотенью — ну-ка, дубинка, намни им бока...

Дубина скок с возу и давай народ охаживать, да так, что все и разбежались. А Емеля приехал домой и опять на любимую печь залез.

Вскорости весть о Емелиных проделках дошла до самого Царя-батюшки. Призвал он к себе офицера и велел ему доставить Емелю во дворец.

Входит офицер в Емелину избу и спрашивает:

— Ты — Емеля-дурак?

А Емеля ему с печки:

— А тебе на что?

— Одевайся поживее, я тебя к Царю повезу.

— Неохота.

Рассердился офицер и как стукнет Емелю по макушке.

А Емеля шепчет себе под нос:

— По щучьему веленью, по моему хотенью — дубина, намни ему бока...

Дубина скок из-под лавки и давай офицера колотить. Насилу тот ноги унёс. Удивился Царь, призвал к себе самого главного вельможу и говорит:

— Доставь ко мне во дворец Емелю-дурачка, а не то голову с плеч сниму!

Накупил самый главный вельможа изюму, черносливу, пряников, приехал к Емелиной избе и давай его невесток расспрашивать, что он, дескать, любит.

— Наш Емеля любит, когда его ласково попросят да красный кафтан посулят.

Самый главный вельможа дал Емеле изюму, черносливу, пряников и говорит:

— Емелюшка, чего без толку на печи лежать? Поедем к Царю.

— А мне и тут тепло...

— Емелюшка, у Царя тебя накормят-напоют.

— Неохота.

— Емелюшка, Царь тебе красный кафтан подарит да шапку с сапогами впридачу.

Емеля подумал-подумал и говорит:

— Ну, да ладно, так и быть, поеду к Царю. Ты ступай вперёд, а я за тобой следом поеду.

Уехал вельможа, а Емеля говорит:

— По щучьему веленью, по моему хотенью — поезжай-ка, печь, к Цареву дворцу...

Затрещали в избе углы, заскрипела крыша, отъехала стена, печь выкатилась во двор и поехала по дороге прямо к Царю.

Царь глядит в окно, дивится:

— Что за чудо такое?

А самый главный вельможа ему отвечает:

— А это Емеля-дурак на печи к тебе едет.

Вышел Царь на крыльцо:

— Что-то, Емеля, на тебя много жалоб! Мол, большое число народу ты подавил.

— А чего они под сани лезли?

В это время в окно на него Царская дочь глядела — Марья-Царевна.

Увидал её Емеля и шепнул себе под нос:

— По щучьему веленью, по моему хотенью — полюби меня, Царская дочь...

И добавил:

— А ты, печь, вези меня назад домой...

Повернулась печь и поехала домой, вкатилась

в избу и стала на прежнее место.

Емеля опять лежит-полёживает да баклуши бьёт.

А у Царя во дворце крик да слёзы: Марья- Царевна по Емеле сохнет, жить без него не может, молит батюшку, чтобы выдал он её за Емелю замуж. Тут Царь заведовал, затужил.

Призвал он к себе самого главного вельможу и говорит:

— Ступай сию же минуту за Емелей, доставь его ко мне, а не то голову с плеч сниму!

Накупил самый главный вельможа сладких вин да закусок разных, приехал к Емеле и давай его сластями потчевать.

Наелся Емеля, напился, захмелел и лёг спать. А вельможа положил его в сани и повёз к Царю.

Царь тотчас велел прикатить большую бочку с железными обручами и посадить в неё Емелю- дурака и Марью-Царевну. Потом бочку закрыли крышкой, засмолили и бросили в море.

Много ли времени прошло, мало ли, но проснулся Емеля. Видит — темно и тесно.

— Где это я?

А в ответ слышит:

— Скучно и тошно, Емелюшка! Нас в бочку засмолили да в сине море бросили.

— А ты кто?

— Я — Марья-Царевна.

А Емеля шепнул себе под нос:

— По щучьему веленью, по моему хотенью, — ветры буйные, выкатите бочку на сухой бережочек, на жёлтый песочек...

Ветры буйные подули, море заволновалось, запенилось, выбросило бочку на сухой бережочек, на жёлтый песочек. Вылезли из бочки пленники, а Марья-Царевна говорит:

— Где же мы будем жить, Емелюшка? Построй какую ни на есть избушку.

— Неохота.

А она его ещё пуще прежнего просит, ласковые слова говорит.

— Ну, да ладно, так и быть, построю.

И под нос себе шепчет:

— По щучьему веленью, по моему хотенью — выстройся каменный дворец с золотой крышей...

Только сказал — появился каменный дворец с золотой крышей. Кругом — зелёный сад: цветы цветут и птицы поют. Марья-Царевна с Емелей вошли во дворец, сели у окошечка.

— Емелюшка, а нельзя ли тебе красавцем стать?

Тут Емеля недолго думал:

— По щучьему веленью, по моему хотенью — стать мне добрым молодцем, писаным красавцем...

И стал Емеля таким, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

А в ту пору Царь ехал на охоту и видит — стоит дворец, где раньше ничего не было.

— Это что за невежа без моего дозволения на моей земле дворец поставил?

Побежали послы, стали под окошком, спрашивают.

Емеля им отвечает:

— Просите Царя ко мне в гости, я сам ему скажу.

Приехал Царь в гости. Емеля его встречает, ведёт во дворец, сажает за стол. Начинают они пировать.

Царь ест, пьёт и никак не надивится:

— Кто же ты такой, добрый молодец?

— А помнишь ли ты Емелю-дурака — как приезжал к тебе на печи, а ты велел его со своей дочкой в бочку засмолить, в море бросить? Я — тот самый Емеля. Захочу — на всё твоё царство разор наведу.

Испугался Царь несказанно, стал прощенья просить:

— Женись на моей дочери, Емелюшка, бери моё царство, только не губи меня, старика!

На том и сошлись. И устроили пир на весь мир. Женился Емеля на Марье-Царевне и стал царствовать. Тут и сказке конец, а кто слушал — молодец.

Русская народная сказка «Крошечка-Хаврошечка»

Люди разные бывают; есть люди хорошие, есть люди худые, а есть такие, что ни людей не стыдятся, ни Бога прогневать не страшатся.

К таким-то вот, бесстыжим, и попала Крошечка-Хаврошечка, оставшись сиротой. Взяли её эти люди, выкормили и работой заморили: она и ткёт, она и прядёт, она и прибирает, она и готовит, она и за всё отвечает.

А у её хозяйки были три дочери. Старшая звалась Одноглазка, средняя — Двуглазка, а меньшая — Триглазка. Они только и знали, что у ворот сидеть да на улицу глазеть.

А Крошечка-Хаврошечка на них работала: и обшивала их, и пряла для них и ткала для них — а в ответ — ни слова доброго, ни взгляда сочувственного.

Выйдет, бывало, Крошечка-Хаврошечка в поле, обнимет свою бурёнку, прижмётся к её шейке и шепчет на ухо, как ей, сиротинушке, тяжело на белом свете жить:

— Коровушка-матушка! И бьют-журят меня, и хлеба не дают, и плакать не велят. К завтрему велели пять пудов напрясть, наткать, побелить и в трубы покатать.

А коровушка однажды и говорит ей:

— Влезь, красна девица, ко мне в одно ушко, а в другое вылезь — всё будет сработано.

Так и повелось. Влезет Хаврошечка коровушке в одно ушко, вылезет из другого — тут-то все и готово: и наткано, и побелено, и в трубы покатано. Отнесёт она холсты к хозяйке. Та поглядит, покряхтит, спрячет в сундук, а Крошечке-Хаврошечке ещё больше работы задаст. Хаврошечка опять придёт к коровушке, обнимет её, погладит, в одно ушко влезет, в другое вылезет и готовенькое возьмёт, принесёт хозяйке.

Дивится хозяйка, зовёт свою дочь Одноглазку и говорит ей:

— Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая, поди догляди, кто сироте помогает: и ткёт, и прядёт, и в трубы катает?

Пошла Одноглазка с Хаврошечкой в лес, пошла с нею в поле, да забыла матушкино приказание, распеклась на солнышке, разлеглась на травушке.

А Хаврошечка приговаривает:

— Спи, глазок, спи, глазок!

Глазок у Одноглазки и заснул. Пока Одноглазка спала, коровушка всё наткала и побелила, и в трубы скатала. Так ничего хозяйка не дозналась и послала вторую дочь — Двуглазку:

— Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая, поди догляди, кто сироте помогает.

Двуглазка пошла с Хаврошечкой, забыла матушкино приказание, на солнышке распеклась, на травушке разлеглась.

А Хаврошечка баюкает:

— Спи, глазок, спи, другой!

Двуглазка глаза и смежила. Коровушка наткала, побелила, в трубы накатала, а Двуглазка всё спала.

Старуха рассердилась и на третий день послала третью дочь — Триглазку, а сироте ещё больше работы задала. Триглазка попрыгала, попрыгала, на солнышке разморилась и на травушку упала. А Хаврошечка поёт:

— Спи, глазок, спи, другой!

А о третьем глазке и забыла.

Два глаза у Триглазки заснули, а третий глядит и всё видит: как Хаврошечка корове в одно ушко влезла, в другое вылезла и готовые холсты подобрала. Триглазка вернулась домой и матери всё рассказала. Старуха обрадовалась, на другой же день пришла к мужу и говорит:

— Режь рябую корову!

А старик так, сяк:

— Что ты, жена, в уме ли! Корова молодая, хорошая!

— Режь, да и только!

Делать нечего. Стал старик ножик точить...

А Хаврошечка в поле побежала, обняла рябую коровушку и говорит:

— Коровушка-матушка! Тебя резать хотят.

А коровушка ей отвечает:

— А ты, красная девица, моего мяса не ешь, а косточки мои собери, в платочек завяжи, в саду их рассади и никогда меня не забывай: каждое утро косточки водою поливай.

Старик зарезал коровушку. Хаврошечка всё сделала, что коровушка ей завещала: голодом голодала, мяса её в рот не брала, косточки её зарыла в саду и каждый день поливала.

И выросла из них яблонька, да какая! Яблочки на ней висят наливные, листья шумят золотые, веточки гнутся серебряные. Кто ни едет мимо — останавливается, кто проходит близко — заглядывается.

А раз случилось — гуляли хозяйские дочери в саду, а по полю в ту пору ехал барин — богатый, кудреватый, молоденький.

Увидел яблоки, затрогал девушек:

— Девицы-красавицы! — говорит. — Которая из вас мне яблочко поднесёт, та за меня замуж пойдёт.

Бросились три сестры к яблоне. А яблочки- то висели низко, под руками были, а тут поднялись высоко, далеко над головами. Сёстры хотели их сбить — листья глаза засыпают,

хотели сорвать — сучки косы расплетают. Как ни бились, ни метались — руки изодрали, а достать не могли.

Подошла Хаврошечка — веточки к ней приклонились, и яблочки к ней опустились. Угостила она барина, и он на ней женился. И стала она

в добре поживать, лиха не знавать.

Русская народная сказка «Иван-Царевич и серый волк»

Жил да был Царь Берендей, и было у него три сына: старший, средний и младший, по имени Иван.

Был у Царя сад великолепный, и росла в том саду яблоня с золотыми яблоками. Раз приключилась беда — стал кто-то из царского сада золотые яблоки таскать. Царь посылает в сад сторожей, а толку нет.

Сыновья его утешают:

— Не печалься, батюшка, мы сами станем сад караулить.

Старший сын говорит:

— Сегодня моя очередь сад стеречь.

Отправился он в сад, стерёг, никого не уследил, да так и уснул на мягкой травке. Утром Царь его спрашивает:

— Ну-ка, сынок, не видал ли ты похитника?

— Нет, родимый батюшка, всю ночь не спал, глаз не смыкал, а никого не видал.

На другую ночь пошёл средний сын караулить и тоже проспал всю ночь, а наутро сказал, что не видал похитника.

Настал черёд младшего брата. Пошёл Иван- Царевич стеречь отцов сад и даже присесть боится, не то что прилечь. Как только сон его одолевать начинает, он росой с травы умоется — сон и прочь с глаз. Половина ночи прошла, ему и чудится: в саду свет. Светлее и светлее. Весь сад осветило. Он видит — на яблоню села Жар-птица и клюёт золотые яблоки.

Иван-Царевич тихонько подобрался к яблоне и поймал птицу за хвост. Жар-птица встрепенулась, дёрнулась вверх и улетела, а у Ивана в руке осталось одно лишь пёрышко из её хвоста.

Приходит наутро Иван-Царевич к батюшке, а тот его и спрашивает:

— Ну что, дорогой Ваня, не поймал ли ты похитника?

— Дорогой батюшка, поймать не поймал, а проследил, кто наш сад разоряет. Вот от похитника память вам принёс. Это, батюшка, Жар- птица.

Царь взял перо и с той поры стал пить, и есть, и печали не знал. Вот в одно прекрасное время ему и раздумалось об этой об Жар-птице. Позвал он сыновей и говорит им:

— Дети мои, оседлали бы вы своих добрых коней, поездили бы по белу свету, места познавали; авось, напали бы где на Жар-птицу.

Сыновья отцу поклонились, оседлали добрых коней и отправились в путь-дорогу: старший — в одну сторону, средний — в другую, а Иван- Царевич — в третью сторону.

Долго ли ехал Иван-Царевич, коротко ли, не известно. День был летний. Сморила его усталость, слез он с коня, стреножил его, а сам улёгся спать.

Много ли, мало ли времени прошло, пробудился Иван-Царевич, видит — коня нет. Пошёл его искать, ходил, ходил и нашёл от своего коня одни кости обглоданные.

Пригорюнился Иван-Царевич: куда без коня в такую даль?

«Ну что же, — думает, — дал обет батюшке — делать нечего». И пошёл пеший. Шёл, шёл, устал до смерточки. Сел на мягкую травку и сидит, опечаленный. Вдруг откуда ни возьмись, бежит к нему серый волк:

— Что, Иван-Царевич, сидишь пригорюнился, голову повесил?

— Как же мне не печалиться, серый волк! Остался я без доброго коня.

— Это я, Иван-Царевич, твоего коня съел... Жалко мне тебя! Расскажи, зачем в даль поехал, куда путь держишь?

— Послал меня батюшка поездить по белу свету, найти Жар-птицу.

— Фу, фу, тебе на своём добром коне в три года не доехать до Жар-птицы. Я один знаю, где она живёт. Так и быть — я коня твоего съел, буду тебе служить верой-правдой. Садись на меня да держись покрепче.

Сел Иван-Царевич на него верхом, серый волк и поскакал — синие леса мимо глаз пропускает, озёра хвостом заметает. Долго ли, коротко ли, добрались они до высокой крепости. Серый волк говорит:

— Слушай меня, Иван-Царевич, и запоминай: полезай через стену, не бойся — час удачный, все сторожа спят. Увидишь в тереме окошко, на окошке стоит золотая клетка, а в клетке сидит Жар-птица. Ты птицу возьми, а клетки не трогай!

Иван-Царевич через стену перелез, увидел терем — на окошке стоит золотая клетка, в клетке сидит Жар-птица. Он птицу взял, за пазуху положил, да засмотрелся на клетку. Сердце его и разгорелось: «Ах, какая — золотая, драгоценная! Как такую не взять!» И забыл, что волк ему наказывал. Только дотронулся до клетки, пошёл по крепости звук: трубы затрубили, барабаны забили, сторожа пробудились, схватили Ивана-Царевича и повели его к царю Афрону.

Царь Афрон разгневался и спрашивает:

— Чей ты, откуда?

— Я Царя Берендея сын, Иван-Царевич.

— Ай, срам какой! Царский сын — и вор!

— А что же, когда ваша птица летала, наш сад разоряла?

— А ты бы пришёл ко мне, по совести попросил, я бы её так отдал, из уважения к твоему родителю, Царю Берендею. А теперь по всем городам пущу нехорошую славу про вас... Ну да ладно, сослужишь мне службу — прощу, так и быть. В таком-то царстве у Царя Кусмана есть конь златогривый. Приведи его ко мне, тогда отдам тебе Жар-птицу вместе с клеткой.

Загорюнился Иван-Царевич, идёт к серому волку. А волк ему:

— Я же тебе говорил — не трогай клетку! А ты меня не послушал...

— Прости меня, серый волк.

— То-то, прости... Ладно, садись на меня. Раз уж взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Опять поскакал серый волк с Иваном- Царевичем. Долго ли, коротко ли, добегают они до той крепости, где стоит конь златогривый.

— Полезай, Иван-Царевич, через стену, сторожа спят, иди на конюшню, бери коня, да смотри уздечку не трогай!

Иван-Царевич перелез в крепость, там все сторожа спят, зашёл на конюшню, поймал коня златогривого, да позарился на уздечку — она золотом, дорогими камнями убрана; в ней златогривому коню только и гулять.

Иван-Царевич дотронулся до уздечки, пошёл звук по всей крепости: трубы затрубили, барабаны забили, сторожа проснулись, схватили Ивана- Царевича и повели к царю Кусману.

— Чей ты, откуда?

— Я Иван-Царевич.

— Эка, за какие глупости взялся — коня воровать! На это простой мужик не согласится. Ну ладно, прощу тебя, Иван-Царевич, если сослужишь мне службу. У Царя Далмата есть дочь Елена Прекрасная. Похить её, привези ко мне, подарю тебе златогривого коня с уздечкой.

Ещё пуще пригорюнился Иван-Царевич, пошёл к серому волку.

— Говорил я тебе, Иван-Царевич, не трогай уздечку! Не послушал ты моего наказа.

— Ну прости же меня, прости, серый волк.

— То-то, прости... Да уж ладно, садись мне на спину.

Опять поскакал серый волк с Иваном-Царевичем. Добегают они до Царя Далмата. У него в крепости в саду гуляет Елена Прекрасная с мамушками, нянюшками.

Серый волк говорит:

— В этот раз я тебя не пущу, сам пойду. А ты ступай обратно путём-дорогой, я тебя скоро нагоню.

Иван-Царевич пошёл обратно путём-дорогой, а серый волк перемахнул через стену — да в сад. Засел за куст и глядит: Елена Прекрасная вышла со своими мамушками, нянюшками. Гуляла, гуляла и только приотстала от мамушек и нянюшек, серый волк ухватил Елену Прекрасную, перекинул через спину — и наутёк.

Иван-Царевич идёт путём-дорогой, вдруг настигает его серый волк, на нём сидит Елена Прекрасная.

Обрадовался Иван-Царевич, а серый волк ему:

— Садись на меня скорей, как бы за нами погони не было.

Помчался серый волк с Иваном-Царевичем, с Еленой Прекрасной обратной дорогой — синие леса мимо глаз пропускает, реки, озёра хвостом заметает. Долго ли, коротко ли, добегают они до Царя Кусмана.

Серый волк спрашивает:

— Что, Иван-Царевич, приумолк, пригорюнился?

— Да как же мне, серый волк, не печалиться? Как расстанусь с такой красотой? Как Елену Прекрасную на коня буду менять?

Серый волк отвечает:

— Не разлучу я тебя с такой красотой — спрячем её где-нибудь, а я обернусь Еленой Прекрасной, ты и веди меня к царю.

Тут они Елену Прекрасную спрятали в лесной избушке. Серый волк перевернулся через голову и сделался точь-в-точь Еленой Прекрасной. Повёл его Иван-Царевич к царю Кусману.

Царь обрадовался, стал его благодарить:

— Спасибо тебе, Иван-Царевич, что достал мне невесту. Получай златогривого коня с уздечкой.

Иван-Царевич сел на этого коня и поехал за Еленой Прекрасной.

Взял её, посадил на коня, и едут они путём- дорогой.

А Царь Кусман устроил свадьбу, пировал весь день до вечера, а как надо было спать ложиться, повёл он Елену Прекрасную в спальню, да только лёг с ней на кровать, глядит — волчья морда вместо молодой жены! Царь со страху свалился с кровати, а волк удрал прочь. Нагоняет серый волк Ивана- Царевича и спрашивает:

— О чём задумался, Иван-Царевич?

— Как же мне не думать? Жалко расставаться с таким сокровищем — конём златогривым, менять его на Жар-птицу.

— Не печалься, я тебе помогу.

Вот доезжают они до Царя Афрона. Волк и говорит:

— Этого коня и Елену Прекрасную ты спрячь, а я обернусь конём златогривым, ты меня и веди к царю Афрону.

Спрятали они Елену Прекрасную и златогривого коня в лесу. Серый волк перекинулся через спину, обернулся златогривым конём. Иван-Царевич повёл его к царю Афрону. Царь обрадовался и отдал ему Жар-птицу с золотой клеткой.

Иван-Царевич вернулся пеший в лес, посадил Елену Прекрасную на златогривого коня, взял золотую клетку с Жар-птицей и поехал путём- дорогой в родную сторону.

А Царь Афрон велел подвести к себе дарёного коня и только хотел сесть на него — конь обернулся серым волком. Царь со страху где стоял, там и упал, а серый волк пустился наутёк, скоро догнал Ивана-Царевича и говорит ему:

— Теперь прощай, мне дальше идти нельзя.

Иван-Царевич слез с коня и три раза поклонился до земли, с уважением отблагодарил серого волка. А тот говорит:

— Не навек прощайся со мной, я ещё тебе пригожусь.

Иван-Царевич думает: «Куда же ты ещё пригодишься? Все желанья мои исполнены».

Сел на златогривого коня, и опять поехали они с Еленой Прекрасной, с Жар-птицей. Доехал он до своих краёв, вздумалось ему пополдневать. Было у него с собой немного хлебушка. Ну, они поели, ключевой воды попили и легли отдыхать.

Только Иван-Царевич заснул, наезжают на него его братья. Ездили они по другим землям, искали Жар-птицу, вернулись с пустыми руками.

Наехали и видят — у Ивана-Царевича всё добыто. Вот они и сговорились:

— Давай убьём брата, добыча вся будет наша.

Решились и убили Ивана-Царевича. Сели на златогривого коня, взяли Жар-птицу, посадили на коня Елену Прекрасную и устрашили её:

— Дома не сказывай ничего!

Лежит Иван-Царевич мёртвый, над ним уже вороны летают. Откуда ни возьмись, прибежал серый волк и схватил ворона с воронёнком.

— Ты лети-ка, ворон, за живой и мёртвой водой. Принесёшь мне живой и мёртвой воды, тогда отпущу твоего воронёнка.

Ворон, делать нечего, полетел, а волк держит его воронёнка. Долго ли ворон летал, коротко ли, принёс он живой и мёртвой воды. Серый волк спрыснул мёртвой водой раны Ивану-Царевичу, раны зажили; спрыснул его живой водой — Иван- Царевич ожил.

— Ох, крепко же я спал!..

— Крепко ты спал, — говорит серый волк. — Кабы не я, совсем бы не проснулся. Родные братья тебя убили и всю добычу твою увезли. Садись на меня скорей!

Поскакали они в погоню и настигли обоих братьев. Тут их серый волк растерзал и клочки по полю разметал. Иван-Царевич поклонился серому волку и простился с ним навечно.

Вернулся Иван-Царевич домой на коне златогривом, привёз отцу своему Жар-птицу, а себе — невесту, Елену Прекрасную.

Царь Берендей обрадовался, стал сына спрашивать. Стал Иван-Царевич рассказывать, как помог ему серый волк достать добычу, да как братья убили его, сонного, да как серый волк их растерзал.

Погоревал Царь Берендей и скоро утешился. А Иван-Царевич женился на Елене Прекрасной, и стали они жить-поживать да горя не знать.

Русская народная сказка «Сказка о молодильных яблоках и живой воде»

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был Царь, и было у него три сына: старшего звали Фёдор, среднего — Василий, а младшего — Иван.

Царь был очень стар и слаб зрением, а прослышал он, что за тридевять земель, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве есть сад с молодильными яблоками и колодец с живой водой. Говорили, что если съесть старику это яблоко — помолодеет, а водой этой умыть глаза слепцу — прозреет.

И вот, Царь собирает пир на весь мир, зовёт на пир сыновей и говорит им:

— Кто бы, ребятушки, выбрался из вас, съездил за тридевять земель, в тридевятое царство, тридесятое государство привёз бы молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец? Я бы этому храбрецу полцарства отписал.

Тут старший сын стал хорониться за среднего, а средний за младшего, а от младшего ответу нет.

Выходит Царевич Фёдор и говорит:

— Неохота нам в люди царство отдавать. Я поеду в эту дорожку, привезу тебе, Царь-батюшка, молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец.

Пошёл Фёдор-Царевич на конюший двор, выбирает себе коня неезженного, уздает узду неузданную, берёт плётку нехлёстанную, кладёт двенадцать подпруг с подпругою — не ради красы, а ради крепости... Отправился Фёдор-Царевич в дорожку.

Ехал он близко ли, далеко ли — про то неведомо, но вот доезжает до перекрёстка трёх дорог. Лежит на перекрестке плита-камень, на которой написано: «Направо ехать — себя спасать, коня потерять. Налево ехать — коня спасать, себя потерять. Прямо ехать — женатому быть».

Поразмыслил Фёдор-Царевич и повернул на ту дорожку, где женатому быть. Ехал-ехал и доезжает до терема под золотой крышей. А из терема навстречу ему бежит прекрасная девица и говорит:

— Царский сын, я тебя из седла выну, иди со мной хлеба-соли откушать и спать-почивать.

— Нет, девица, хлеба-соли я не хочу, сном мне дороги не скоротать. Мне надо вперёд двигаться.

— Царский сын, не торопись ехать, а торопись делать, что тебе любо-дорого.

Тут прекрасная девица его из седла вынула и в терем повела. Накормила его, напоила и спать на кровать положила. Только лёг Фёдор-Царевич к стенке, эта девица живо кровать повернула, он и полетел в подполье, в яму глубокую...

Долго ли, коротко ли — Царь опять собирает пир, зовёт сыновей и говорит им:

— Кто бы, ребятушки, выбрался из вас, съездил за тридевять земель, в тридевятое царство, тридесятое государство привёз бы молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец? Я бы этому храбрецу полцарства отписал.

Тут опять средний хоронится за младшего, а от младшего ответа нет.

Выходит средний сын, Василий-Царевич:

— Батюшка, неохота мне царство в чужие руки отдавать. Я поеду в дорожку, привезу тебе что просишь.

Идёт Василий-Царевич на конюший двор, выбирает коня неезженного, уздает узду неузданную, берёт плётку нехлёстанную, кладёт двенадцать подпруг с подпругою. Видели, как садился, а не видели, в какую сторону укатился... Вот он доезжает до перепутья, где лежит плита-камень, на которой написано: «Направо ехать — себя спасать, коня потерять. Налево ехать — коня спасать, себя потерять. Прямо ехать — женатому быть».

Думал-думал Василий-Царевич и поехал дорогой, где женатому быть. Доехал до терема с золотой крышей. Выбегает к нему прекрасная девица и просит его откушать хлеба-соли и лечь почивать.

— Царский сын, не торопись ехать, а торопить делать, что тебе любо-дорого...

Тут она его из седла вынула, в терем повела, накормила-напоила и спать положила.

Только Василий-Царевич лёг к стенке, она опять повернула кровать, и он полетел в подполье. А там спрашивают:

— Кто летит?

— Василий-Царевич. А кто сидит?

— Фёдор-Царевич.

— Вот, брат, попали!

Долго ли, коротко ли — в третий раз Царь собирает пир и говорит:

— Кто бы, ребятушки, выбрался из вас, съездил за тридевять земель, в тридевятое царство, тридесятое государство привёз бы молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец? Я бы этому храбрецу полцарства отписал.

Не за кем младшему Ивану-Царевичу хорониться, выходит он и говорит:

— Дай мне, батюшка, благословеньице, с буйной головы до резвых ног, ехать в тридевятое царство, в тридесятое государство — поискать тебе молодильных яблок и живой воды да поискать ещё моих братьецев.

Дал ему Царь благословеньице. Пошёл Иван- Царевич в конюший двор — выбрать себе коня по разуму. На которого коня ни взглянет, тот дрожит, на которого руку положит — тот с ног валится... Не мог выбрать Иван-Царевич коня по разуму. Идёт, повесил буйну голову. Навстречу ему бабушка-задворенка.

— Здравствуй, дитятко Иван-Царевич! Что ходишь кручинен-печален?

— Как же мне, бабушка, не печалиться — не могу найти коня по разуму.

— А ты бы меня спросил. Добрый конь стоит закованный в погребу, на цепи железной. Сможешь его взять — будет тебе конь по разуму.

Приходит Иван-Царевич к погребу, пнул плиту железную, свернулась плита с погреба. Подскочил к коню, стал ему конь своими передними ногами на плечи. Стоит Иван-Царевич — не шелохнётся. Сорвал конь железную цепь, выскочил из погреба и Ивана-Царевича вытащил. И тут Иван-Царевич его обуздал уздою неузданной, оседлал седельцем неезженным, наложил двенадцать подпруг с подпругою — не ради красы, ради славушки молодецкой.

Отправился Иван-Царевич в путь-дорогу. Видели, что садился, а не видели, в какую сторону укатился... Доехал он до перепутья и поразмыслил:

«Направо ехать — коня потерять. Куда мне без коня-то? Прямо ехать — женату быть. Не за тем я в путь-дорогу выехал. Налево ехать — коня спасти. Эта дорога самая лучшая для меня».

И поворотил он по той дороге, где коня спасти — себя потерять. Ехал он долго ли, коротко ли — про то неведомо, но доехал до избушки. Стоит избушка на курьей ножке, об одном окошке.

— Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! Как мне в тебя зайти, так и выйти.

Избушка повернулась к лесу задом, к Ивану- Царевичу передом. Зашёл он в неё, а там сидит Баба-яга, шёлковый кудель мечет, а нитки через грядки бросает.

— Фу, фу, — говорит, — русского духу слыхом не слыхано, видом не видано, а нынче русский дух сам пришёл.

А Иван-Царевич ей:

— Ах ты, Баба-яга — костяная нога, не поймавши птицу — теребишь, не узнавши молодца — хулишь. Ты бы сейчас вскочила да меня, добра молодца, дорожного человека, накормила- напоила и для ночи постелю собрала. Я бы улёгся, ты бы села к изголовью, стала бы спрашивать, а я бы стал сказывать — чей да откуда.

Вот Баба-яга это дело всё справила — Ивана- Царевича накормила-напоила и на постелю уложила; села к изголовью и стала спрашивать:

— Чей ты, дорожный человек, добрый молодец, да откуда? Какой ты земли? Каких отца- матери сын?

— Я, бабушка, из такого-то царства, из такого- то государства, царский сын Иван-Царевич. Еду за тридевять земель, за тридевять озёр, в тридесятое царство за живой водой и молодильными яблоками.

— Ну, дитя моё милое, далеко же тебе ехать: живая вода и молодильные яблоки — у сильной богатырки, моей родной племянницы — девицы Синеглазки. Не знаю, получишь ли ты добро...

— А ты, бабушка, дай свою голову моим могучим плечам, направь меня на ум-разум.

— Много молодцев проезживало, да не много вежливо говаривало. Возьми, дитятко, моего коня. Мой конь будет бойчее, довезёт он тебя до моей средней сестры, она тебя научит.

Иван-Царевич поутру встаёт ранёхонько, умывается белёшенько, благодарит Бабу-ягу за ночлег. Садится на коня и в путь трогается. Не успел Иван-Царевич сесть, а конь уж двести вёрст проскакал...

И вот видит Иван-Царевич перед собой избушку на курьей ножке, об одном окошке.

— Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! Как мне в тебя зайти, так и выйти.

Избушка повернулась к лесу задом, к нему передом. Вдруг слышно — конь заржал, и конь под Иваном-Царевичем откликнулся. Кони-то были одностадные. Услышала это Баба-яга — ещё старее той — и говорит:

— Приехала ко мне, видно, сестрица в гости.

И выходит на крыльцо:

— Фу-фу, русского духу слыхом не слыхано, видом не видано, а нынче русский дух сам пришёл.

А Иван-Царевич ей:

— Ах ты, Баба-яга — костяная нога, встречай гостя по платью, провожай по уму. Ты бы моего коня убрала, меня бы, добра молодца, дорожного человека, накормила-напоила и спать уложила...

Баба-Яга это дело всё справила — коня убрала, а Ивана-Царевича накормила-напоила, на постель уложила и стала спрашивать, кто он да откуда и куда путь держит.

— Я, бабушка, из такого-то царства, из такого- то государства, царский сын Иван-Царевич. Еду за живой водой и молодильными яблоками к сильной богатырке, девице Синеглазке...

— Ну, дитя милое, не знаю, получишь ли ты добро. Мудро тебе, мудро добраться до девицы Синеглазки!

— А ты, бабушка, дай свою голову моим могучим плечам, направь меня на ум-разум.

— Много молодцев проезживало, да не много вежливо говаривало. Возьми, дитятко, моего коня, поезжай к моей старшей сестре. Она лучше меня научит, что делать.

Вот Иван-Царевич заночевал у этой старухи, поутру встал ранёхонько, умылся белёшенько. Поблагодарил Бабу-ягу за ночлег и поехал на её коне. А этот конь ещё бойчей прежнего. Не успел Иван-Царевич сесть, а конь уж триста вёрст проскакал...

И вот стоит избушка на курьей ножке, об одном окошке.

Иван-Царевич и говорит:

— Избушка, избушка, обернись к лесу задом, ко мне передом! Мне не век вековать, а одну ночь ночевать.

Вдруг заржал конь, и под Иваном-Царевичем конь откликнулся. Выходит на крыльцо Баба-яга, старых лет, ещё старее прежней. Поглядела — конь её сестры, а седок чужестранный, молодец прекрасный...

Тут Иван-Царевич вежливо ей поклонился и ночевать попросился. Делать нечего! Ночлега с собой не возят — ночлег каждому нужен: и пешему и конному, и бедному и богатому.

Баба-яга всё дело справила — коня убрала, а Ивана-Царевича накормила-напоила и стала спрашивать, кто он да откуда и куда путь держит.

— Я, бабушка, такого-то царства, такого-то государства, царский сын Иван-Царевич. Был у твоей младшей сестры, она послала к средней, а средняя сестра к тебе послала. Дай свою голову моим могучим плечам, направь меня на ум-разум, как мне добыть у девицы Синеглазки живой воды и молодильных яблок.

— Так и быть, помогу я тебе, Иван-Царевич. Девица Синеглазка, моя племянница, — сильная и могучая богатырка. Вокруг её царства — стена три сажени вышины, сажень толщины, у ворот стража — тридцать богатырей. Тебя и в ворота не пропустят. Надо тебе ехать в середину ночи, ехать на моём добром коне. Доедешь до стены — бей коня по бокам плетью нехлёстанной. Конь через стену перескочит. Ты коня привяжи и иди в сад. Увидишь яблоню с молодильными яблоками, а под яблоней колодец. Три яблока сорви, а больше не бери. И зачерпни из колодца живой воды кувшинец о двенадцати рылец. Девица Синеглазка будет спать, ты в терем к ней не заходи, а садись на коня и бей его по крутым бокам. Он тебя через стену перенесёт.

Иван-Царевич не стал ночевать у этой старухи, а сел на её доброго коня и поехал в ночное время. Этот конь поскакивает, мхи-болота перескакивает, реки, озёра хвостом заметает.

Долго ли, коротко ли ехал — про то не ведомо, но доезжает Иван-Царевич в середине ночи до высокой стены. У ворот стража спит — тридцать могучих богатырей. Прижимает он своего доброго коня, бьёт его плетью нехлёстанной.

Конь осерчал и перемахнул через стену. Слез Иван-Царевич с коня, входит в сад и видит — стоит яблоня с серебряными листьями, золотыми яблоками, и под яблоней колодец. Иван-Царевич сорвал три яблока, а больше не стал брать да зачерпнул из колодца живой воды кувшинец о двенадцати рылец.

И захотелось ему самому увидать сильную, могучую богатырку, девицу Синеглазку.

Входит Иван-Царевич в терем, а там спят: по одну сторону шесть полениц — девиц-богатырок и по другую сторону шесть.

Посредине разметалась девица Синеглазка, спит, как сильный речной порог шумит.

Не стерпел Иван-Царевич, приложился, поцеловал её и вышел... Сел на доброго коня, а конь говорит ему человеческим голосом:

— Не послушался ты, Иван-Царевич, вошёл в терем к девице Синеглазке! Теперь мне стены не перескочить.

Иван-Царевич бьёт коня плетью нехлёстанной — да без толку.

— Ах ты конь, волчья сыть, травяной мешок, нам здесь не ночь ночевать, а голову потерять!

Осерчал конь пуще прежнего и перемахнул через стену, да задел об неё одной подковой — на стене струны запели и колокола зазвонили. Девица Синеглазка проснулась да увидала покражу:

— Вставайте, у нас покража большая!

Велела она оседлать своего богатырского коня и кинулась с двенадцатью поленицами в погоню за Иваном-Царевичем.

Гонит Иван-Царевич во всю прыть лошадиную, а девица Синеглазка гонит за ним. Доезжает он до старшей Бабы-яги, а у неё уже конь выведенный, готовый. Он — со своего коня да на этого и опять вперед погнал... Иван-то Царевич за дверь, а девица Синеглазка — в дверь и спрашивает у Бабы-яги:

— Бабушка, здесь зверь не прорыскивал ли?

— Нет, дитятко.

— Бабушка, здесь молодец не проезживал ли?

— Нет, дитятко. А ты с пути-дороги поешь молочка.

— Поела бы я, бабушка, да долго корову доить.

— Что ты, дитятко, живо справлюсь...

Пошла Баба-яга доить корову — доит, не торопится. Поела девица Синеглазка молочка и опять погнала за Иваном-Царевичем.

Доезжает Иван-Царевич до средней Бабы-яги, коня сменил и опять погнал. Он — за дверь, а девица Синеглазка — в дверь:

— Бабушка, не прорыскивал ли зверь, не проезжал ли добрый молодец?

— Нет, дитятко. А ты бы с пути-дороги поела блинков.

— Да ты долго печь будешь.

— Что ты, дитятко, живо справлю...

Напекла Баба-яга блинков — печёт, не торопится. Девица Синеглазка поела и опять погнала за Иваном-Царевичем. Он доезжает до младшей Бабы-яги, слез с коня, сел на своего коня богатырского и опять погнал. Он — за дверь, девица Синеглазка — в дверь и спрашивает у Бабы-яги, не проезжал ли добрый молодец.

— Пет, дитятко. А ты бы с пути-дороги в баньке попарилась.

— Да ты долго топить будешь.

— Что ты, дитятко, живо справлю...

Истопила Баба-яга баньку, всё изготовила. Девица Синеглазка попарилась, обкатилась и опять поскакала. Конь её с горки на горку поскакивает, реки, озёра хвостом заметает.

Стала она Ивана-Царевича настигать. Он видит за собой погоню: двенадцать богатырок с тринадцатой — девицей Синеглазкой — ладят на него наехать, с плеч голову снять. Стал он коня приостанавливать, девица Синеглазка наскакивает и кричит ему:

— Что ж ты, вор, без спросу из моего колодца пил да колодец не прикрыл!

А он ей:

— Что же, давай разъедемся на три прыска лошадиных, давай силу пробовать.

Тут Иван-Царевич и девица Синеглазка заскакали на три прыска лошадиных, брали палицы боевые, копья долгомерные, сабельки острые. И съезжались три раза, палицы поломали, копья- сабли исщербили — не могли друг друга с коня сбить. Незачем стало им на добрых конях разъезжаться, соскочили они с коней и схватились в охапочку.

Боролись с утра до вечера — с красна солнышка до закату. У Ивана-Царевича нога подвернулась, упал он на сыру землю. Девица Синеглазка стала коленкой на его белу грудь и вытаскивает кинжалище булатный — пороть ему белу грудь.

Иван-Царевич и говорит ей:

— Не губи ты меня, девица Синеглазка, лучше возьми за белые руки, подними с сырой земли, поцелуй в уста сахарные.

Тут девица Синеглазка подняла Ивана-Царевича с сырой земли и поцеловала в уста сахарные. И раскинули они шатёр в чистом поле, на широком раздолье, на зелёных лугах. Тут они гуляли три дня и три ночи. Здесь они и обручились и перстнями обменялись. Девица Синеглазка ему говорит:

— Я поеду домой — и ты поезжай домой, да смотри никуда не сворачивай... Через три года жди меня в своём царстве.

Сели они на коней и разъехались... Долго ли, коротко ли, не скоро дело делается, скоро сказка сказывается, — доезжает Иван-Царевич до перепутья трёх дорог, где плита-камень, и думает: «Вот хорошо! Домой еду, а братья мои пропадают без вести».

И не послушался он девицы Синеглазки, своротил на ту дорогу, где женатому быть... И наезжает на терем под золотой крышей. Тут под Иваном-Царевичем конь заржал, и братьевы кони откликнулись. Кони-то были одностадные. Иван-Царевич взошёл на крыльцо, стукнул кольцом — маковки на тереме зашатались, оконницы покривились. Выбегает прекрасная девица.

— Ах, Иван-Царевич, давно я тебя поджидаю! Иди со мной хлеба-соли откушать и спать- почивать.

Повела его в терем и стала потчевать. Иван- Царевич не столько ест, сколько под стол кидает, не столько пьёт, сколько под стол льёт. Повела его прекрасная девица в спальню:

— Ложись, Иван-Царевич, спать-почивать.

А Иван-Царевич столкнул её на кровать, живо кровать повернул, девица и полетела в подполье, в яму глубокую.

Иван-Царевич наклонился над ямой и кричит:

— Кто там живой?

А из ямы отвечают:

— Фёдор-Царевич да Василий-Царевич.

Он их из ямы вынул — они лицом черны, землёй уж стали порастать. Иван-Царевич умыл братьев живой водой — стали они опять прежними.

Сели они на коней и поехали... Долго ли, коротко ли, доехали до перепутья. Иван-Царевич и говорит братьям:

— Покараульте моего коня, а я лягу отдохну.

Лёг он на шелковую траву и богатырским сном заснул.

А Фёдор-Царевич и говорит Василию-Царевичу:

— Вернёмся мы без живой воды, без молодильных яблок, будет нам мало чести, нас отец пошлёт гусей пасти...

Василий-Царевич отвечает:

— Давай Ивана-Царевича в пропасть спустим, а эти вещи возьмём и отцу в руки отдадим.

Вот они у Ивана-Царевича из-за пазухи вынули молодильные яблоки и кувшин с живой водой, а его взяли и бросили в пропасть. Иван-Царевич летел туда три дня и три ночи. Упал на самом взморье, опамятовался и видит — только небо и вода, и под старым дубом у моря птенцы пищат — бьёт их непогода.

Иван-Царевич снял с себя кафтан и птенцов покрыл, а сам укрылся под дубом.

Унялась непогода, летит большая птица Нагай. Прилетела, под дуб села и спрашивает птенцов:

— Детушки мои милые, не убила ли вас непогодушка-ненастье?

— Не кричи, мать, нас сберёг русский человек, своим кафтаном укрыл.

Птица Нагай спрашивает Ивана-Царевича:

— Для чего ты сюда попал, милый человек?

— Меня родные братья в пропасть бросили за молодильные яблоки да за живую воду.

— Ты моих детей сберёг, спрашивай у меня, чего хочешь: злата ли, серебра ли, камня ли драгоценного.

— Ничего, Нагай-птица, мне не надо: ни злата, ни серебра, ни камня драгоценного. А нельзя ли мне попасть в родную сторону?

Нагай-птица ему отвечает:

— Достань мне два чана — пудов по двенадцати — мяса.

Вот Иван-Царевич настрелял на взморье гусей- лебедей, в два чана поклал, поставил один чан Нагай-птице на правое плечо, а другой чан — на левое, сам сел ей на хребет. Стал птицу Нагай кормить, она поднялась и летит в вышину. Она летит, а он ей подаёт да подаёт...

Долго ли, коротко ли так летели, скормил Иван-Царевич оба чана.

А птица Нагай опять оборачивается. Он взял нож, отрезал у себя кусок с ноги и Нагай-птице подал. Она летит, летит и опять оборачивается. Он с другой ноги срезал мясо и подал. Вот уже недалеко лететь осталось.

Нагай-птица опять оборачивается. Он с груди у себя мясо срезал и ей подал. Тут Нагай-птица донесла Ивана-Царевича до родной стороны.

— Хорошо ты кормил меня всю дорогу, но слаще последнего кусочка отродясь не едала.

Иван-Царевич ей и показывает раны. Нагай- птица три куска подаёт ему:

— Приставь на место.

Иван-Царевич приставил — мясо и приросло к костям.

— Теперь слезай с меня, Иван-Царевич, я домой полечу.

Полетела Нагай-птица назад, а Иван-Царевич пошёл путём-дорогой на родную сторону.

Пришёл он в столицу и узнаёт, что Фёдор- Царевич и Василий-Царевич привезли отцу живой воды и молодильных яблок и Царь исцелился: по-прежнему стал здоровьем крепок и глазами зорок.

Не пошёл Иван-Царевич к отцу, к матери, а собрал пьяниц, кабацкой голи и давай гулять по кабакам.

В ту пору за тридевять земель, в тридевятом царстве, -тридесятом государстве сильная богатырка Синеглазка родила двух сыновей. Они растут не по дням, а по часам.

Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается — прошло три года. Синеглазка взяла сыновей, собрала войско и пошла искать Ивана- Царевича.

Пришла она в его царство и в чистом поле, в широком раздолье, на зелёных лугах раскинула шатёр белополотняный. От шатра дорогу устелила сукнами цветными. И посылает в столицу Царю сказать:

— Царь, отдай Царевича. Не отдашь — всё царство потопчу, пожгу, тебя в полон возьму.

Царь испугался и посылает старшего — Фёдора-Царевича.

Идёт Фёдор-Царевич по цветным сукнам, подходит к шатру белополотняному. Выбегают два мальчика:

— Матушка, матушка, это не наш ли батюшка идёт?

— Нет, детушки, это ваш дяденька.

— А что прикажешь с ним делать?

— А вы, детушки, угостите его хорошенько.

Тут эти двое пареньков взяли трости и давай хлестать Фёдора-Царевича пониже спины. Били- били, он едва ноги унёс.

А Синеглазка опять посылает к Царю:

— Отдай Царевича...

Пуще испугался Царь и посылает среднего — Василия-Царевича. Он приходит к шатру. Выбегают два мальчика:

— Матушка, матушка, это не наш ли батюшка идёт?

— Нет, детушки, это ваш дяденька. Угостите его хорошенько.

Двое пареньков опять давай дядю тростями чесать. Били-били, Василий-Царевич едва ноги унёс.

Синеглазка в третий раз посылает к царю:

— Ступайте, ищите третьего сынка, Ивана- Царевича. Не найдёте — всё царство потопчу, пожгу.

Царь ещё пуще испугался, посылает Фёдора- Царевича и Василия-Царевича найти брата, Ивана-Царевича.

Тут братья упали отцу в ноги и во всём повинились: как у сонного Ивана-Царевича взяли живую воду и молодильные яблоки, а самого бросили в пропасть.

Услышал это Царь и залился слезами.

А в ту пору Иван-Царевич сам идёт к Синеглазке. Подходит он к белополотняному шатру. Выбегают два мальчика:

— Матушка, матушка, к нам кто-то идёт...

А Синеглазка им:

— Возьмите его за белые руки, ведите в шатёр. Это ваш родной батюшка. Он безвинно три года страдал.

Тут Ивана-Царевича взяли за белые руки, ввели в шатёр. Синеглазка его умыла и причесала, одежду на нём сменила и спать уложила...

На другой день Синеглазка и Иван-Царевич приехали во дворец. Тут начался пир на весь мир — честным пирком да и за свадебку. Фёдору- Царевичу и Василию-Царевичу мало было чести, прогнали их со двора — ночевать где ночь, где две, а третью и ночевать негде...

Иван-Царевич не остался здесь, а уехал с Синеглазкой в её девичье царство.

Тут и сказке конец.

Рекомендуем посмотреть:

Мужик и медведь. Сказка

Сказка. Кто сильнее?

Сказка. Хвост

Сказка. Ссора птиц

Новогодние сказки для детей

Нет комментариев. Ваш будет первым!